Эссе на тему «Общение как основа человеческого бытия»

В «Политике» Аристотеля есть фраза, которую обычно цитируют вполовину: человек по природе существо общественное. Вторая половина звучит резче, ведь тот, кто живёт вне государства и ни в ком не нуждается, по словам философа, «либо зверь, либо бог». В школьном пересказе это превращается в безобидное «людям нужны люди», а Аристотель имел в виду нечто большее: без других человек не просто скучает, он не складывается как человек. С этим тезисом хочется поспорить, но сначала стоит посмотреть, чем его можно подкрепить.

Язык, на котором каждый из нас думает, никто себе не выбирал. Мы получили его в детстве из чужих уст, вместе со словами «нельзя», «мама», «завтра», и через эти слова до сих пор раскладываем мир по полочкам. Л. С. Выготский в «Мышлении и речи» показал, что внутренняя речь, то самое бормотание «про себя», которым мы обдумываем решения, выросла из внешней, обращённой когда-то к взрослым. Выходит, даже когда мы молча решаем, ехать ли на дачу, внутри звучат чужие интонации: мамино «не забудь», учительское «подумай ещё раз».

Хорошо видно это и в литературе, причём в книге, которая будто бы написана об обратном. Робинзон Крузо у Дефо двадцать восемь лет живёт на острове без людей, но всё это время разговаривает: ведёт дневник, спорит с собой, записывая доводы «за» и «против» своего положения в два столбца, учит попугая произносить своё имя. А когда появляется Пятница, первое, что делает Робинзон, — учит его говорить. Дефо, кажется, понимал, что человек, которому не с кем говорить, начинает придумывать собеседников, лишь бы не перестать быть собой.

Робинзон, впрочем, попал на остров взрослым, с готовым языком и привычками. Гораздо печальнее истории детей, выросших почти без людей. Около 1800 года в лесах на юге Франции поймали мальчика лет двенадцати, которого назвали Виктором из Аверона. Молодой врач Жан Итар несколько лет терпеливо занимался с ним, и Виктор научился понимать многое, привязался к своей воспитательнице, но заговорить по-настоящему так и не смог. Киплинговский Маугли, который легко возвращается к людям и говорит с ними, — красивая сказка; настоящая жизнь показывает, что упущенное в детстве общение потом почти невозможно восполнить.

Если общение формирует сознание, то естественно спросить, всякое ли общение одинаково важно. Мартин Бубер в книге «Я и Ты», вышедшей в 1923 году, различает два отношения к миру. В отношении «Я — Оно» другой человек выступает предметом: продавцом, коллегой, функцией, которой мы пользуемся. В отношении «Я — Ты» мы встречаем другого целиком, без расчёта, и только в такой встрече, по Буберу, человек становится собой. Мысль кажется отвлечённой, но её легко проверить: разговор с кассиром о сдаче и разговор с близким человеком в трудную минуту устроены совершенно по-разному, хотя оба состоят из слов.

Похожие идеи высказывали очень разные мыслители, и их полезно свести вместе, чтобы увидеть, где они сходятся и где расходятся. Наиболее известные позиции собраны в таблице 1.

Таблица 1 — Общение в истории философской мысли

Обращает на себя внимание, что все эти авторы, жившие в разное время и в разных странах, говорят не о пользе общения, а о его неизбежности. Для Бахтина, например, человек вообще не существует как замкнутая вещь: его сознание всегда обращено к другому, отвечает на чужое слово и ждёт ответа. «Быть — значит общаться», — пишет Бахтин в заметках к книге о Достоевском, и это, пожалуй, самая короткая формулировка темы этого эссе.

Юрген Хабермас переносит ту же мысль с отдельного человека на общество. В «Теории коммуникативного действия» он различает действие, нацеленное на успех, когда я пытаюсь чего-то от другого добиться, и действие, нацеленное на взаимопонимание, когда мы вместе ищем, что верно. По Хабермасу, общество держится не только на деньгах и власти, но и на этом втором типе общения: на спорах в семье, в университетской аудитории, в газете, где люди приводят доводы, а не приказывают. Стоит такому разговору прерваться, и совместная жизнь превращается в борьбу интересов.

Можно возразить, что философы склонны преувеличивать значение того, чем занимаются сами, то есть разговоров. Однако к похожим выводам пришла и наука, которая к философии отношения не имеет. Британский антрополог Робин Данбар, сопоставив размер мозга у приматов с размером их групп, предположил, что человек способен поддерживать устойчивые отношения примерно со 150 людьми. Внутри этого числа, по его данным, выделяются круги всё более тесных связей, которые показаны на рисунке 1.

Цифры Данбара, конечно, приблизительны и вызывают споры, но сама идея показательна: наш мозг, по-видимому, в значительной мере устроен для того, чтобы помнить других людей, понимать их намерения и поддерживать с ними отношения. Если это так, то общение оказывается не дополнением к человеческой жизни, а одной из главных задач, ради которых сложился сам человеческий интеллект. К этому стоит добавить и медицинские данные: в 2010 году Дж. Холт-Ланстад с соавторами обобщила результаты 148 исследований и пришла к выводу, что люди с прочными социальными связями заметно чаще доживают до конца периода наблюдения, чем одинокие.

Отдельный вопрос, который трудно обойти сегодня, связан с тем, что общения в нашей жизни стало как будто больше, чем когда-либо. Мессенджеры позволяют переписываться с десятками людей одновременно, социальные сети приносят новости от сотен знакомых. Но если вспомнить различие Бубера, становится понятно, что количество контактов мало что говорит о качестве встреч. Можно провести день в непрерывной переписке и ни разу не оказаться в отношении «Я — Ты». Мне кажется, именно поэтому так много говорят об одиночестве в эпоху, когда связаться можно с кем угодно за секунду.

Значит ли это, что техника разрушает общение? Думаю, нет. Письма, которыми обменивались Пушкин и его друзья, тоже были опосредованным общением, и всё же в них есть та самая встреча, о которой писал Бубер. Дело не в канале, а в том, готов ли человек видеть в собеседнике другого человека, а не источник информации или развлечения. Экран лишь делает соблазн «отношения к Оно» более лёгким, потому что собеседника не видно, а прервать разговор можно одним движением пальца.

Самое серьёзное возражение против моей мысли связано с уединением. Без него не обходятся ни творчество, ни молитва, ни серьёзная работа мысли, и многие великие люди сознательно уходили от людей: Серафим Саровский годами жил в лесной келье, Торо два года провёл в хижине у Уолденского пруда. Однако, если присмотреться, и в таком уединении общение не прекращается, а меняет адресата. Отшельник обращается к Богу, Торо написал о своей хижине книгу, рассчитанную на читателя, а учёный в тишине кабинета спорит с предшественниками, чьи статьи разложены у него на столе. Уединение оказывается скорее паузой в разговоре, чем выходом из него.

К чему же я прихожу? Общение лежит в основании человеческого бытия по меньшей мере в трёх смыслах. Из него вырастают язык и мышление, без которых мы не знали бы даже собственных мыслей. В нём, в отношениях с другими, складывается личность, и, если верить данным медиков, от него зависит даже то, сколько мы проживём. Но, соглашаясь с Аристотелем, я бы добавил оговорку Бубера: основой бытия становится не любой обмен словами, которого вокруг нас сейчас бесконечно много, а встреча, где другой для нас — «Ты». Таких встреч в жизни немного, и, наверное, именно поэтому их стоит беречь.