Эссе на тему «Достоинства и недостатки массовой культуры»

Слова «массовая культура» обычно произносят с оттенком пренебрежения. За ними представляются сериалы, которые смотрят вполглаза, однодневные песни, детективы в мягкой обложке и бесконечные ленты коротких видео. Однако стоит задуматься, что именно мы осуждаем. Романы Диккенса и Дюма печатались в газетах с продолжением и читались так же жадно, как сегодня смотрят сериалы, а оперу в Италии XIX века напевали на улицах. Граница между «высоким» и «массовым» оказывается подвижной, и разговор о достоинствах и недостатках массовой культуры полезно начинать с вопроса о том, где она проходит.

Под массовой культурой культурологи понимают произведения, которые создаются в расчёте на широкую аудиторию, тиражируются техническими средствами и распространяются как товар. Ключевое слово здесь «тиражируются». Пока книгу переписывали от руки, а музыку можно было услышать только в исполнении живых музыкантов, массовой культуры в современном смысле не существовало. Она появилась вместе с ротационными машинами, фотографией, граммофоном и кинематографом, то есть в конце XIX — начале XX века, а затем получила новые каналы в виде радио, телевидения и интернета.

Свысока на неё смотрели долго, и начали философы. Испанец Ортега-и-Гассет, пережив Первую мировую и наблюдая толпы на улицах европейских столиц, написал «Восстание масс», где «человек массы» ни к чему не стремится и навязывает свой вкус всем. Двое немцев, Адорно и Хоркхаймер, бежали от Гитлера в Калифорнию и увидели Голливуд изнутри. Им он показался фабрикой, которая штампует фильмы, как Форд — машины, и приучает людей к одинаковому. Так появилось выражение «культурная индустрия». Но спорили с ними тоже, и стоит посмотреть на позиции рядом.

Таблица 1 — Взгляды мыслителей XX века на массовую культуру

Таблица показывает, как менялся тон разговора: от тревоги перед «восстанием масс» к спокойному анализу и даже к интересу. Это не значит, что критики ошибались. Скорее, сама массовая культура изменилась, и прежние упрёки нужно проверять на её нынешнем состоянии.

Главное, что можно сказать в защиту массовой культуры, — она доступна. «Джоконду» почти все видели не в Лувре, а на картинке, а Первый концерт Чайковского можно послушать по дороге в школу, тогда как его первые слушатели в 1875 году сидели в бостонском концертном зале. Беньямин ещё в 1936 году заметил, что копия отнимает у произведения «ауру» единственности, но дарит его миллионам. Большинство пролистает репродукцию, не задержавшись. Кто-то, однако, однажды купит билет в музей, и ради этого «кого-то» тиражирование уже оправдано. Многие впервые слышат «Полёт шмеля» или «Полёт валькирий» не в концертном зале, а в мультфильме или рекламе, и лишь потом узнают, как называется музыка и кто её написал.

Второе достоинство менее очевидно. Массовая культура создаёт общий язык, на котором могут разговаривать люди разного возраста, профессии и происхождения. Цитаты из «Иронии судьбы» или «Бриллиантовой руки» понимают в любом уголке страны, а популярные сериалы дают тему для разговора коллегам, которые больше ни в чём не сходятся. В обществе, где люди всё сильнее расходятся по интересам и информационным пузырям, такие общие точки значат больше, чем принято думать.

Наконец, граница между массовым и элитарным постоянно проницаема. Шекспир писал для публики «Глобуса», где в партере стояли подмастерья и торговцы, Чарли Чаплин снимал комедии для самого широкого зрителя, а «Мастер и Маргарита» сегодня одновременно считается классикой и остаётся бестселлером. Некоторые книги, созданные как развлечение, проходят проверку временем, и их тиражи сопоставимы с тиражами признанной классики, что хорошо видно на рисунке 1.

Интересно и то, что в последние десятилетия массовая культура перестала быть улицей с односторонним движением. Г. Дженкинс в книге «Конвергентная культура» описал, как поклонники книг и сериалов пишут продолжения, снимают любительские ролики, переводят и обсуждают любимые произведения, а производители потом прислушиваются к ним. Зритель, которого Адорно считал пассивным потребителем, превращается в соавтора. Качество такого творчества бывает очень разным, однако сама возможность ответить на произведение, а не только принять его, меняет отношения между культурой и публикой.

Мне кажется, советский опыт опровергает расхожее мнение, будто массовую культуру порождает только погоня за прибылью. Рынка развлечений в западном смысле в СССР не было, а «Бриллиантовую руку» Гайдая в кинотеатрах посмотрели почти 77 миллионов человек, песни из фильмов пела вся страна, «Голубой огонёк» в новогоднюю ночь смотрели всей семьёй. Делали всё это государственные студии, и многое до сих пор не надоело. Значит, решает не рынок, а уважение создателей к зрителю и труд, вложенный в работу.

Цифры тиражей, конечно, ничего не говорят о художественной ценности, и я не хочу ставить «Код да Винчи» рядом с «Маленьким принцем». Но они показывают, что массовый успех не исключает долгой жизни произведения и что читатель, выбирающий книгу «для отдыха», не всегда ошибается.

С недостатками спорить труднее. Рынок любит то, что продаётся быстро, и удачная формула повторяется, пока зрителя не начнёт от неё мутить: один фильм о супергероях собрал миллиард долларов — и следом выходит ещё десяток. Адорно называл это стандартизацией, а сегодня ей помогают алгоритмы рекомендаций. Программа показывает человеку похожее на то, что он уже смотрел, и круг его интересов сужается так плавно, что он этого не замечает.

Вторая беда — привычка к лёгкому. Тридцатисекундный ролик ничего не требует от зрителя, а после сотни таких роликов первая же страница Толстого кажется бесконечной. Учителя жалуются, что «Войну и мир» не дочитывают. Справедливости ради, жаловались и сорок лет назад, без всяких роликов, так что прямую связь доказать трудно. И всё же логика массовой культуры поощряет быстрый эффект, а не медленное понимание.

Третье, что смущает, — ценности. Насилие, страх и мечта о новой вещи держат внимание лучше всего, и массовая культура этим охотно пользуется. Реклама давно живёт внутри сюжета: герой пьёт определённую газировку и звонит с определённого телефона, а зритель не замечает, что ему что-то продают. Дети и подростки, для которых блогер или герой сериала становится примером, поддаются этому легче всех.

А вот чего критики прошлого века предвидеть не могли. Сегодня успех меряют не тиражом и не сборами, а вниманием: просмотрами, лайками, минутами, проведёнными в приложении. Книга или фильм, после которых хочется отложить телефон и подумать, проигрывают ленте, которая не отпускает. Платформе выгодно, чтобы человек листал как можно дольше, и меня это тревожит куда больше, чем пресловутый «низкий вкус» публики.

Взвешивая эти доводы, я прихожу к выводу, что массовая культура сама по себе не хороша и не плоха: она лишь инструмент тиражирования, и результат зависит от того, что тиражируется и как человек этим пользуется. У. Эко ещё в 1960-е годы призывал не делиться на «апокалиптиков» и «интегрированных», а изучать массовую культуру всерьёз. Мне кажется, его совет полезен и для обычного зрителя: смотреть и читать популярное не стыдно, если при этом сохраняется способность выбирать и время от времени браться за то, что требует усилия. Выбор между лёгким и трудным никто за нас не сделает, и, наверное, именно в этом выборе и проходит граница между потребителем массовой культуры и её читателем.